Как одно тупое нарушение может запустить «Эффект бабочки»

Перечитываю сейчас «Территорию» Куваева. Книга хорошо передаёт дух сталинской эпохи, точнее её отголоски. Можно сказать – последний аккорд. В общем книга про время, когда геологов воспевали не только за трудности профессии, не за лишения, а из-за чего-то большего, духовного. Но потом настали времена, когда геологов воспевать перестали. Более того, перестали замечать. А ведь профессия не стала ни менее мужественной, ни менее романтической.

Остановился на поучительном эпизоде, как одно бестолковое нарушение может запустить необратимый процесс. Художественный и наглядный образ. Почему нет? Но сначала несколько реальных фото с той самой Территории.

***

Жора решил забросить на самолёте Ан‑2 Салахова и вынырнувшего из безвестности Ваську Феникса с заданием: выбрать хорошее место для лагеря шурфовщиков, поставить две капитальные палатки. Вторым рейсом он хотел отправить взрывчатку и продовольствие. Третьим рейсом – шурфовщиков, руководить которыми предстояло Салахову. Сам же Жора с главным грузом и остальными рабочими должен был выйти на тракторе. Когда погрузили брезент, деревянные рейки, спальные мешки и гвозди, Жоре Апрятину показалось, что места в самолёте ещё много. Взрывчатка находилась рядом с аэродромом на временном складе.

– Таскай, так‑перетак, – скомандовал Жора, и они втроём быстро перетащили триста килограммов взрывчатки и ящик с детонаторами. Перевозить взрывчатку и детонаторы в одном транспорте категорически запрещалось. Об этом Салахов и сказал Жоре.

– Опасаешься раньше времени к богу попасть? – Жора сплюнул и поправил на поясе пистолет. – Давай я вместо тебя полечу. Так и эдак. Трусишь?

Салахов ничего не сказал, только засунул детонаторы под брезент, чтобы их не заметил кто‑либо из экипажа. Пришёл бортмеханик. Перелезая через жёлтые бумажные мешки с аммоналом, сказал Апрятину:

– Ты новенький, что ли, начальник? Самолёт с ишаком путаешь? Это на ишака можно грузить все, что есть.

Пока бортмеханик «гонял газ», Жора отошёл от самолёта и тут увидел Ваську Феникса с рюкзачищем.

– Что это?

– Жратва, – вытирая лоб шапкой, сказал Феникс. – В тундре всякое может быть. Прошлый год я этого самолёта ждал, пока…

– К черту! – приказал Жора Апрятин. Он очень боялся, что экипаж начнёт сам перекладывать груз и обнаружит детонаторы рядом с взрывчаткой. – Ты не жрать летишь, а палатки ставить.

Феникс послушно скинул рюкзак, но все‑таки, опасливо косясь на Жору, сунул в карман полушубка три банки сгущёнки и пачку галет. Салахов в это время сидел на ящике с детонаторами. Он отвечал за незаконную перевозку взрывматериалов по уголовной статье.

…Самолёт благополучно ушёл, но второй рейс в этот день сделать не смог – кончилось световое время. Предчувствие беды охватило Жору Апрятина.

Из двух бывших на аэродроме самолётов Ан‑2 остался один, второй ушёл «на форму» – смену двигателя, у которого кончился ресурс работы. Единственную оставшуюся «Аннушку» на второй день с утра забрали санитарным рейсом – где‑то южнее мыса Баннерса в скалистой горной долине лежал пастух с переломанными рёбрами – попал в пургу под обрыв. Самолёт вернулся лишь поздним вечером – вначале искал стадо, потом ждал, когда пастуха вывезут в пригодное для посадки место. На третий день мертво задула пурга, и Жоре оставалось лишь ждать.

…Уже восемь дней, как Салахов и Феникс были закинуты в тундру за 350 километров от Посёлка. Наконец пришёл погожий солнечный день с хорошим прогнозом. Примчавшись на аэродром, Апрятин узнал, что единственную годную к полёту «Аннушку» захватил Баклаков и что они уже вырулили на полосу. Апрятину оставалось только молиться, чтобы Сергей на своём идиотском маршруте с посадками в диких долинах не гробил машину или чтобы вторая машина вернулась, сменив двигатель, чтобы у тех двоих хватило мужества ждать. В тундре морозы. Еды у Салахова и Феникса нет. Он сам приказал её оставить. Есть печки, но нет топлива. И вообще ни черта нет, кроме спальных мешков. Все это подходило под рубрику преступного небрежения или, хуже того, зелёной тоскливой глупости.

Апрятин понимал, что, если Салахов и Феникс погибнут, ему остаётся лишь застрелиться.

Почему‑то он очень жалел Феникса, жуликоватого завхоза, который в жизни ничего не умел делать толком, лишь умел каждую весну возникать неизвестно откуда с всегдашней готовностью бежать, куда пошлют, ждать, если прикажут ждать, бить канавы и шурфы или стеречь ящики с консервами и снаряжением, ночевать возле них, если назначат завхозом. Жидкобородый, покорёженный Севером, точно полярная лиственница.

Не в силах сидеть в управлении, Жора перебрался на аэродром. В палатку Баклакова он не пошёл, а торчал в захламлённой комнате при отделе перевозок, пугая нескольких терпеливых пассажиров диким взглядом и льняными патлами, торчащими из‑под маленькой, не по росту, шапки. Над аэродромом висела метель, которая всегда бывает в конце марта – начале апреля. Апрятин неотрывно читал надпись на стене, сделанную красным карандашом: «Аня! Я жду тебя. Толик».

Вечером Жора узнал, что самолёт с Баклаковым потерпел аварию на мысе Баннерса, а значит, надежды на него нет, он встал и деревянным шагом направился через бухту в Посёлок. К утру он появился перед Чинковым.

Чинков долго и томительно смотрел на стол перед собой. Темные с пухлыми пальцами руки его упёрлись в кресло, как будто Чинков собирался встать.

– Так что же вы ждёте? – наконец спросил он.

– Не было погоды. Сейчас нет самолёта.

– Вы верите в бога, Апрятин?

– Не знаю. Но в эти дни я молился.

– Молитесь и дальше. Я много думал о вас, Апрятин. По просьбе Отто Яновича Калдиня. И не мог решить, что с вами делать. Сейчас я проверю вашу везучесть. Если вы человек везучий – я оставлю вас начальником партии. Если вы очень везучий – вы привезёте мне осенью результат, и у вас есть шанс стать настоящим геологом. Если же вы неудачник и ваши люди погибли – я вас отдам под суд и вышвырну из геологии навсегда. Идите на рацию и передайте от моего имени радиограмму в Город о том, что срочно нужен самолёт Ан‑2 на лыжах. И молитесь, молитесь, Апрятин, вашему богу.

На аэродроме все уже знали о случившемся, и шли жаркие споры, заключались пари: лежат ли эти двое в палатке или, плюнув на помощь, стали выходить на побережье. Западнее устья Лосиной стояла избушка охотника Малкова. Восточнее, в устье реки Лелю, была ещё избушка охотника Атки. Но неизвестно, знал ли Салахов об этих избушках, а если знал, то все равно до любой из них двести километров без карты, компаса и лыж.

Самолёт Ан‑2 перегнали с дальнего аэродрома Реки. Встречать его приехал Будда, в полярном меховом костюме, похожий на памятник самому себе. С ним приехали Богода и ещё незнакомый Жоре человек в полушубке с милицейскими погонами. Все четверо забрались в самолёт. Прежде всего вывезли с мыса Баннерса пилота Бардыкина, потому что он высаживал Салахова и Феникса и знал местность. Все четверо молчали два часа полёта, пока не вышли в слепящую снежную тишину. Тёмное пятно палатки торчало метрах в трёхстах от них. Они пошли к палатке, проваливаясь между застругами, где снег был рыжий. Со странной отрешённостью Жора Апрятин заметил, что Будда умело выбирает дорогу по гребням застругов и идёт по ним, как умная старая лошадь по тонкому льду.

– Или ушли, или умерли, – громко сказал милицейский товарищ.

Снег около палатки был нетронут и чист. Вход заметен сугробом. Чинков подошёл первым, но помедлил, уступая дорогу милицейскому человеку. Тот осмотрелся, не подходя к палатке, и в то же время сзади послышалось пыхтенье и скрип снега. Махая унтами, в распахнутой куртке бежал Боря Бардыкин.

– Чш‑ш! – сказал милицейский товарищ. И все вдруг услышали слабые голоса, доносившиеся из палатки.

– Сил у меня нету, – говорил один голос. – Были бы силы, я бы тебе врезал за то, что…

– А я!..

Чинков рывком дёрнул палаточный вход, но полотнище оказалось плотно застёгнутым изнутри. Он протянул руку назад, и Жора ручкой вперёд подал ему финку. Будда просунул лезвие в щель и стал опускать его вниз, перерезая застёжки.

– Свет! – сказал Чинков, и кто‑то закинул наверх полотнище.

У дальней стенки в разных углах лежали в кукулях две высохшие тёмные мумии. Из заиндевевших меховых опушек спальных мешков торчали только впалые, заросшие, острые носы и жутко блестевшие открытые глаза. Салахов и Феникс, видимо, были в бреду, потому что, не обращая никакого внимания на вошедших, продолжали переругиваться друг с другом, и, что было страшнее всего, они именно разговаривали между собой, а не бредили каждый по отдельности. Кто‑то задрал второе полотнище входа, солнце ворвалось в палатку, и лицо Салахова стало осмысленным: он повернул взгляд, дернул головой и, уставившись на Будду, прошептал запёкшимися губами:

– Мать твою… начальник. Где же ты раньше‑то был?

Чинков ничего не ответил, а сзади просунулся Боря Бардыкин с литровым термосом в руках, отвинтил крышку и налил в неё тёмную дымящуюся жидкость.

– Давай, Саша. Кофе с коньячком. Изобрази аристократа, – сказал Бардыкин.

Жора Апрятин потряс Феникса. Тот узнал его, и по непутёвому фениксовому лицу потекла и затерялась мутная слезинка.

– Феникс! Живой, Васька! – сказал Жора Апрятин.

***